«Я не считаю, что нужна цензура»: режиссер «Экипажа» и «Легенды № 17» Николай Лебедев — о кризисе кино и ремейках

Николай Лебедев, снявший «Легенду № 17», «Экипаж» и «Нюрнберг», возглавил жюри Забайкальского международного кинофестиваля. Незадолго до закрытия церемонии коллеги из CHITA.RU прогулялись с режиссером и его шпицем Тотошкой. Несмотря на поджимающее время, беседа получилась неспешной: поговорили о кризисах современного кино, ремейках советской классики, цензуре и надежде, которую дают фильмы.

Николай Лебедев охотно отвечал на вопросы. Он оказался очень интеллигентным и спокойным — внимательным к собеседнику, мягким в общении и совсем не похожим на режиссера громких блокбастеров. В этой легкости и вежливости не было ни капли звездности — скорее ощущение человека, который умеет внимательно смотреть на мир, жизнь и людей вокруг.

— В каком состоянии, на ваш взгляд, сегодня находится российское кино? Чего не хватает индустрии больше всего? Денег, свободы, сценариев, новых имен?

— (Смеется). Да, сложные вопросы сразу! Кино всегда находится в состоянии кризиса, а потом, когда мы оборачиваемся назад, оказывается, что это были прекрасные взлеты. Очень трудно судить о происходящем, находясь в процессе. Знаете, как древние говорили: течение реки может оценить тот, кто сидит на берегу. А кто плывет, тот плывет — ему не до того. Слава говорит, кино живет. Мне кажется, это очень важно. Потому что бывали времена, когда кино физически не делалось, не было возможностей, не было денег. Сейчас всё-таки ситуация другая. И пока кино снимается, есть надежда на то, что будут появляться сильные, яркие картины.

Что касается того, чего не хватает кино. Деньги в кино — это очень важно. Ведь это очень энергозатратное производство. Писатель может сесть за машинку и написать роман, а в кино, даже обладая огромными замечательными идеями, ты ничего не можешь сделать, если нет возможности осуществить это финансирование. Поэтому, конечно, важны деньги, но при этом никакие деньги не дадут возможность создать нечто замечательное, если нет идей, если нет творческого подхода, если нет талантливых людей, которые это осуществляют. Поэтому здесь, наверное, в комплексе всё происходит.

— Вытекающий вопрос тогда. Почему, на ваш взгляд, сегодня многие — отечественные в том числе — фильмы забываются быстро? Есть ли вот какой-то запрос вообще у нынешнего нашего общества на серьезное, сложное кино?

— Я думаю, быстро забывается, потому что память короткая у некоторых. (Смеется). Что касается запроса… Вы знаете, кино всё-таки — оно ведь по природе своей развлечение. И в самом хорошем смысле слова, как мне кажется. Я с детства любил кино, которое меня захватывает, которое уводит в другие миры, которое позволяет оторваться от реальности. Распахнуть крылья. Поэтому я не очень понимаю, что такое «серьезное кино» — кино угрюмое, что ли? Нет.

В конце концов, сказки Роу, которые считались когда-то третьим сортом, чем-то для детей и так далее, — они остались в истории нашего кино, в истории нашей культуры, они и сегодня часть нашего национального сознания. Это всё очень непростой процесс. А те фильмы, которые считались глубокими, умными, социальными, — они очень быстро ушли в прошлое.

Вообще кино, как мне кажется, вовсе не обязано быть социальным искусством. Это скорее для газет, для телевидения. А кино осмысляет другие вещи. Кино передает эмоцию времени, дает нам силы и возможности мечтать. Я на него так смотрю. Это мое личное мнение, я не настаиваю на нем, но для меня дорого в кино именно это — то, что оно дает надежду и силы выживать в самых тяжелых ситуациях.

— Как относитесь к тренду на пересъемки старых советских фильмов, когда буквально кадр в кадр повторяют советскую классику? Нужно ли вообще это?

— Думаю, что нет. Если кадр в кадр — нет, это бессмысленно и нелепо вообще.

— Может ли вообще в этом быть смысл? В пересъемках.

— А это немножко другое. Понимаете, какая штука? Когда, допустим, я делал «Экипаж»… Я очень люблю картину Александра Ивановича Митты, мы с ним очень дружили, и у нас были теплые отношения, он мой учитель. И когда я к нему пришел… Это не моя была идея. Я хотел сделать фильм-катастрофу, потому что я очень любил «Экипаж» и писал сценарий еще в детстве на эту тему. Но мне даже в голову не могло прийти, что я буду заниматься именно «Экипажем» в классическом смысле.

Но он мне сказал: «Ты чего, боишься, что ли?» Я говорю: «Да я не боюсь». А он: «Ну так берись, я тебе помогу!» Он понимал, что я не буду зариться на успех его картины и мне не нужно ее переснимать. Но вдохновляясь фильмами, мы делали что-то свое, рассказывали свою историю. И мне кажется, что в этом смысле любое произведение искусства — это ремейк, потому что оно основано на опыте предшествующих поколений. Это всегда так было. Скажем, если Микеланджело написал «Страшный суд», вдохновляясь фреской Джотто, это не значит, что это плохо и ее надо разрушить.

Существует одно произведение, существует другое. А если, как вы говорите, вот такая вот пошаговая пересъемка, да это просто бессмысленно. Это копирование, это не творчество, не собственное осмысление материала. Довольно глупо. Но если это востребовано, значит, это будет существовать, а это, в общем, по-прежнему востребовано. Ругают, но смотрят. Но мне всё это чуждо.

— Есть ли у вас такой фильм, который вы бы сейчас уже сняли иначе?

— Понимаете, это как спросить: «Хотели бы вы прожить заново свою жизнь?» Меня когда-то удивлял рассказ Гайдара «Горячий камень». Я не понимал, как этот человек отказывается от возможности опять стать молодым, полным сил, энергии, заново прожить жизнь. Но когда проживаешь жизнь, ты знаешь, насколько она непростая, сложная, и многие вещи заново проходить не хочется, хочется идти вперед.

Фильмы — это же часть моей жизни, каждый из них — несколько лет. Переделывать их… Нет. Я вижу, конечно, ошибки по прошествии времени, но также вижу неожиданно для себя и то, что сегодня бы я так не сделал. Я отношусь к ним как к детям, действительно. У них у каждого своя судьба.

Я скорее переживаю, когда судьба у фильмов не складывается. Такое бывает. Причем, как и человек, фильм может быть хорошим, но вот не складывается, не сложилось что-то, не состоялось, вышло не в то время, требовало другой интонации или что-то изменилось в общественных настроениях.

Случается, что такого не происходит при не зависящих от автора обстоятельствах. Но при этом фильм же остается всё равно.

— Вы снимали кассовые фильмы «Легенда № 17», «Экипаж». Подскажите, есть ли какой-то секрет, выверенная вами формула кассового, популярного фильма?

— Нет. Я думаю, что надо просто делать свое дело и любить его. Я любил и продолжаю любить те истории, которые рассказываю. И я просто делаю честно и искренне. Я рад, что у «Легенды № 17» сложилась такая судьба. Но если бы мне это сказали за полгода до выпуска фильма, мне было бы трудно в это поверить. Даже за два месяца до выпуска фильма, когда он уже был сложен, его смотрели важные люди, они говорили: «Да нет, это вообще никогда не пойдет, не пройдет». Никто не знает, как выстроится судьба картины. Хочется, чтобы счастливо складывалось! Но я думаю, что вычислить это невозможно. Да и не нужно. Надо просто работать.

— Такой вопрос, может быть, философский. Что вас изменило как режиссера за последние 10 лет сильнее всего?

— Очень много событий произошло, которых мы не ждали, не предполагали, что это возможно. А я еще больше понимаю, что наша жизнь и наш мир — это очень хрупкие структуры, хрупкая материя. И надо беречь и человеческую жизнь, и мир, в котором мы живем. У нас не всегда это получается и не всегда даже от нас зависит. Но мы можем делать что-то хорошее сами. Понимаете, когда человек говорит: «Ну слишком всё сложно, от меня это не зависит, я не смогу это изменить». Это правда бывает, Монблан ты же не можешь сдвинуть с места. Но ты можешь сделать что-то, что тебе по силам, и изменить этот мир к лучшему.

Мне кажется, что очень важно ставить перед собой цели, которые на грани, но ты можешь всё-таки с этим справиться, — и делать. А не говорить о том, что всё зависит не от нас. Да, от нас зависит не всё. Но что-то всё-таки зависит. Вот это и надо делать. И делать хорошо.

— Есть ли жанр или, может быть, картина отдельная, которую вы мечтаете попробовать снять, но пока не решаетесь?

— Не решаюсь? Нет, вопрос не в этом. Вопрос в возможностях — технологических, бюджетных. Сейчас у меня есть парочка проектов. Я хочу сделать фантастическую картину в космосе. Получится это или нет, я не знаю, потому что очень дорогое удовольствие. Если получится, я буду очень рад. А если не получится, дай бог, получится что-то другое. Жизнь сложнее наших представлений о ней. Хочется верить в лучшее.

— Что для вас сегодня успех фильма: касса, отзывы, авторское высказывание или что-то другое?

— Я думаю, и то, и другое, и третье. Касса для меня — это не деньги, это количество людей, которые посмотрели картину. И если фильм вызвал у них отклик, то это самое дорогое. Потому что кино снимается для зрителей. Мне тут написал студент в моей мастерской ночью. Что он не знает зачем, что он не собирается снимать прокатное кино, ему хочется авторского высказывания.

А я не понимаю, в чём противоречие. Кино снимается для зрителей, и высказывание должно быть личностным, а не растиражированным. Я не вижу в этом проблемы. Мне кажется, что надо снимать такое кино, которое обладает художественной ценностью, авторским языком и которое интересно аудитории, иначе зачем его снимать? Для себя?

— Нужно ли сейчас снимать фильмы про СВО, по вашему мнению? И какие они должны быть тогда?

— По моему мнению, осмысление исторических процессов в кино должно происходить не в истерической форме, не поспешно.

— Как вы говорили про реку: что можно понять, только когда ты сидишь на берегу, а не находишься в потоке.

— Конечно, конечно. Я думаю, что необходимо время. Знаете, Лев Николаевич Толстой родился после Отечественной войны 1812 года и написал «Войну и мир» гораздо позже этих событий. Но он точнее всех выразил дух того времени, эмоцию того времени и смысл происходящего. Я думаю, что нужна дистанция, нужно время. А сейчас есть газеты, есть телевидение, такая сиюминутная реакция. Если мы говорим об осмыслении, то потребуется время.

— Как сейчас нынешняя ситуация в мире влияет на кинопроизводство и нужна ли цензура вообще в фильмах?

— Я не считаю, что нужна цензура. Я считаю, что нужен определенный нравственный кодекс каждого человека, который делает кино или пишет книгу. Моральная ответственность за то, что ты говоришь и делаешь. Вот это необходимо. Это вопрос для меня личностный. Я не имею права призывать к вещам, которые противны человеческой природе.

И тот эпатаж, который иногда используется для того, чтобы привлечь к себе внимание, — мне он чужд. Я считаю, что это безнравственно и очень неправильно — так себя вести для автора произведения.

— Какой вопрос вам почти никогда не задают, но вы хотели бы на него ответить?

— Мне задают много вопросов, и я не на все вопросы могу ответить. Нет, вы знаете… Я сам задаю себе вопросы, которые касаются не сиюминутного, и ищу на них ответы, как и все мы. У Федерико Феллини в фильме «Восемь с половиной» главный герой, пережив творческие кризисы, даже попытку самоубийства и так далее, он возрождается к жизни и говорит: «Ищу правду, которую не знаю, но которую очень хочу найти».

Вот каждый день ищешь эту правду, ищешь ответ на вот эти вопросы, связанные и с жизнью, и с созданием фильмов. И каждый раз это новые вопросы. Даже если они звучат по-прежнему, но они всё равно новые, в новых условиях и по-новому на них надо отвечать, если хочешь, чтобы это был настоящий ответ, честный, серьезный. А вот вопросы от журналистов… (Смеется). Нет, я этим как-то не озадачивался.

— Теперь блиц. Нужен один быстрый ответ. Любимый режиссер.

— Феллини, Спилберг, Хичкок, Митта.

— Самый переоцененный фильм.

— Не знаю. Их много.

— Тогда самый недооцененный фильм.

— Их тоже много. Но я просто выбираю те фильмы, которые дороги лично мне, и я их люблю и ценю, поэтому, в общем, мне хочется, чтобы их смотрело как можно больше народу и любило так же, как я. Но они не обязаны это делать.

— Фильм «Чебурашка» или «Левиафан» Звягинцева?

— «Парк Юрского периода» Спилберга.

— Цена, которую вы как режиссер неизбежно платите за профессию.

— (Долго думает). Разочарование, но всё равно победы.

— Талант или дисциплина?

— Дисциплина.

— «Легенда № 17» или «Экипаж»?

— «Кракен».

— Сериал «Мастер и Маргарита» Бортко или последний фильм «Мастер и Маргарита» Михаила Лакшина?

— Я уважаю и ценю обе эти картины, но мне было бы интересно посмотреть мой собственный фильм, который я, к сожалению, так и не снял. Он был подготовлен практически. Фильм был сделан, оставалось его снять. Но не случилось.

— Уже нет никаких возможностей в дальнейшем вернуться к этому проекту?

— В дальнейшем — может быть. Я не ищу эти возможности, если они придут, посмотрим. Не факт, что я этим займусь. Но мне было очень интересно заниматься этим проектом, конечно же.