«Под снегом может быть то, чего не хочешь видеть»: как простой продавец бросает всё и идет на поиски людей, даже в тайгу

Светлана Торгашина — одна из первых, кто 13 лет назад присоединился к красноярскому отряду волонтеров, который позже получил название «Поиск пропавших детей имени Оксаны Василишиной». Она участвовала в самых резонансных поисках пропавших детей и взрослых в Красноярске и по краю. После смерти Оксаны Василишиной Светлана возглавила отряд. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Мария Ленц пообщались с ней в редакции об особенностях поисков, страшных случаях исчезновения в прошлом и недавней работе по розыску семьи Усольцевых.

— Ты будешь чай?

— Я не пью чай, вот мой папа — он всю жизнь пьет только чай, покупает одну и ту же заварку много-много лет. И заваривает так, что называется, чтобы «ложка стояла», пьет не разбавляя. А я так и не приучилась. Только кофе, три кружки с утра.

— Много.

— Сегодня всего одну: у меня выходной, один-единственный.

— От волонтерства выходной?

— Нет, в поисковом отряде я без перерывов работаю, 24/7 на связи нахожусь. Выходной у меня по основной работе: я продавец-кассир в «Детском мире».

— Тебя узнают покупатели?

— В последнее время да. Знаешь, что спрашивают?

— Про Усольцевых наверняка.

— Да, точно.

— Так, об этой поисковой операции давай поговорим чуть позже. Сначала расскажи, как человек из «Детского мира» очутился в поисковом отряде?

— Начнем с того, что я родилась в Железногорске и дедушка со своим братом часто брали меня с собой в лес в свои избы. Поэтому всë, что касается тайги, для меня привычная тема. Папа у меня всю жизнь проработал милиционером. Такой, знаешь, образцовый страж правопорядка — плечистый, под 2 метра ростом, как дядя Степа из советского мультфильма. Я, кстати, после школы хотела по его стопам пойти. Но он сказал, что одного милиционера в семье хватит.

— Не пожалела потом, что не пошла?

— Когда начала в поисковике плотнее общаться с операми, поняла: «Господи, как хорошо, что я все-таки туда не пошла». Они же просто живут на работе, сутками, ни выходных, ни проходных… Отучилась сначала на закройщика легкого платья и художника росписи по ткани, потом — на экономическом в Московском госуниверситете экономики, статистики и информатики.

— Где сложнее работать, на кассе или на поисках?

— На кассе. В принципе, вся работа с людьми — это очень тяжелый труд. Независимо, где ты работаешь, в торговле, общепите или на поисках. Хотя поисковый отряд для меня — это не работа. Наверное, сейчас это моя жизнь.

— С чего у тебя волонтерство началось?

— Мои первые поиски были в декабре 2012 года. Это история, если помнишь, Маши Корковенко, которая пропала после встречи с риелтором.

— Мне тогда попалась в соцсетях информация, что исчезла девушка, срочно нужны люди на поиск. Я сидела в декретном отпуске. И, видимо, что-то назрело во мне, что нужно было присоединиться. Тогда отряда как такового еще не было. Просто группа единомышленников.

— Которая как раз после этих поисков начала укрепляться.

— Да, по сути, так и было. Приехала на улицу Историческую рано утром. Морозяка был за -30. Вот. Нас человек пять или шесть, и мы все пошли вдоль «железки», обследовали гаражи. Я с девочкой в паре шла, натыкаемся на открытый колодец, он парит. Заглядываем, а оттуда снизу доносится музыка. Мы сообщаем нашим и собираемся уходить, как из колодца вылезает дяденька — по пояс обнаженный, с часами на правой руке. Смотрит на нас и выдает: «Ходят тут и ходят…» Мы визжали с напарницей так, что вся группа через 5 секунд оказалась возле нас. В общем, он объяснил, что ориентировки видел, но здесь всë спокойно. Мы зашли за гаражи и еще минут 10 валялись в сугробе от истерического смеха. Все были на нервах.

— Как ты познакомилась с Оксаной Василишиной?

— Я сначала помогала в инфогруппе, это те, кто распространяет информацию в СМИ, в соцсетях, еще какие-то поручения. С Оксаной Александровной общались по телефону. Весной 2013 года были поиски на Кузнецовском плато: там пропал парень, который поехал выдавать зарплату рабочим. Сначала побаивалась, думала, что Оксана Александровна очень строгая, где-то жесткая даже. Мне так описывали ее.

— И как оказалось на самом деле?

— На самом деле строгая, да, но при этом безумно добрая, безумно доверчивая даже. И очень справедливая. Только благодаря ей с нуля собралась и закрепилась группа единомышленников, которая потом переросла в поисковый отряд. У каждого были свои причины участвовать, но те, кто пришел просто ради интереса, от нечего делать, они надолго не задержались. Поиски — это морально очень тяжело, не всем под силу выдержать такую нагрузку.

— А у тебя когда появилось желание уйти из отряда?

— На Татышеве утонула девочка, 10 или 11 лет ей было, кажется. На поисках присутствовали родители и друг семьи — дайвер. Он в гидрокостюме нырял и нашел тело. Я видела, как ее доставали. И этот страшный момент, когда из воды поднимают ребенка… Где-то через три дня я позвонила Оксане Александровне и сказала, что ухожу. Она мне посоветовала отдохнуть, отключить все телефоны, соцсети, отстраниться от всего, как говорится, отдышаться. Через несколько дней я поняла, что нет, не смогу бросить всë это.

— Потом стало легче?

— Стараешься не зацикливаться, только это спасает. Но в любом случае страшно, когда ты, например, идешь по лесу на четвертые-пятые сутки после исчезновения человека, тем более ребенка, и уже понимаешь, что надо готовиться к худшему. Особенно когда лежат сугробы и под этим снегом может быть то, чего ты очень не хочешь видеть. Никогда. Там сердце в пятки уходит… Есть случаи, конечно, когда люди находились живы-здоровы и через пятнадцать лет, и через двадцать. И слава Богу.

— Но это исключение.

— Мы ищем всë равно до последнего, даже понимая, опираясь на наш опыт, что человек, скорее всего, мертв. Я не могу нашим ребятам сказать: «Готовьтесь, будут погибшие» — и уж подавно не имею права отнимать надежду у родных.

— Ты стала одной из первых, кто вошел в сформированный поисковый отряд.

— Да, отряд официально решили создавать после поисков восьмилетнего Ильяза Давлетмуратова в Северном.

— Был очень громкий случай в Кежемском районе, в деревне Тагаре. В начале декабря 2014 года пропал 9-летний Костя Чернов. Что произошло: у ребенка задолго до этого умерла мать, воспитывал его дедушка. В школе праздновали День матери, и Косте поручили выступить, он не захотел этого делать, обиделся и убежал. Домой он не вернулся. Его искала полиция, наша группа поехала туда вместе с Оксаной Василишиной.

— Там были сложные и долгие поиски.

— Да. Сколько это от Красноярска? Километров 700, по-моему. Отвезла ребенка свекровке, мужа предупредила, что срочно выезжаю на поиски, правда, не стала уточнять на сколько. Ехали очень долго, из всех денег у нас 6000 рублей на бензин. Ну с едой и размещением нам помогли, естественно. Где-то дней 4–5 мы там пробыли. Уехали, потом была еще одна командировка нашего отряда, но уже без меня. Безрезультатно. В следующий раз я поехала туда на поиски уже весной. На майские праздники.

— За информацию о мальчике предлагали 300 000 рублей вознаграждения. Но никаких следов не нашли.

— Ничего. Работали следователи, спасатели и мы. С Оксаной Александровной стали очевидцами ЧП: двое спасателей на параплане обследовали лес, и на повороте их снес встречный поток воздуха. Они рухнули вниз у нас на глазах. Мы схватили аптечку и помчались к ним. Попутно сообщили в МЧС.

— Добрались до них?

— По роковому стечению обстоятельств они упали в районе коллекторного колодца, где был недокорчеванный огромный пень. А вокруг — глина. У одного из пилотов нога застряла между рамой и этим пнем. И вот мы к ним ломимся, а из-за глины не подойти, сразу проваливаешься. В общем, дождались помощи, постелили доски какие-то. Вытащили ребят. У одного из них оказался открытый перелом со смещением. Его потом в Красноярске оперировали. А поиски ребенка ничего не принесли.

— Тело школьника обнаружили только спустя три года, в 2017-м.

— Да, нашли на территории школы, в пожарной емкости. Во время плановой проверки резервуара. Там очень много непонятного на самом деле. До сих пор загадка, почему не обнаружили при первичном осмотре пожарных емкостей? Как он вообще туда попал? Цистерна вкопана в землю, а горловина была закрыта тяжелым деревянным кругом от катушек кабельных. Школьник такую бы сам не поднял.

— Какой самый опасный выезд был у тебя?

— Всë, что связано с лесом, для меня всегда несет риск. Не из-за зверей и не из-за клещей — кстати, они меня ни разу не кусали за все годы поисков. Самую большую угрозу представляют неподготовленные люди, которые приходят на поиски, не понимая, куда и зачем они идут. Когда в группе есть такие «сырые» участники, вся команда вынуждена отвлекаться: следить, чтобы никого не потерять, не забыть, постоянно проверять. Это отвлекает от цели и реально опасно.

— Как тебе на руководящей должности в отряде?

— Когда Оксана умерла, я испытала шок, думала, что окажусь на больничной койке. Это было невозможно. Она из тех людей, про которых говорят: «Они не умирают, просто рядом быть перестают». У меня бывают моменты, когда не знаю, как поступить, и тогда я спрашиваю себя: «А как бы на моем месте поступила Оксана?»

— Тебя сравнивают с Оксаной?

— Наверное. Понятно, что Оксану никто не заменит, это никогда не получится. Но двигаться дальше надо в любом случае. И прошлый год был очень показательным, как сработала наша команда в целом: в Москве нам вручили высшую ведомственную награду МЧС России «За вклад в безопасность». Мы были единственные из региональных отрядов, кого так наградили. Ну и другая радость тоже случилась недавно: Национальный центр помощи подарил нам «УАЗ-Патриот». Нам давно была нужна такая машина. Но главная наша сила, ресурс, как всегда говорила Оксана, — это люди. Будут люди, будет и всë остальное.

— Осенью прошлого года волонтеры стали особенно заметны и востребованны из-за поисков на Кутурчине семьи Усольцевых.

— Только не спрашивай меня, что я думаю про их исчезновение: живы — не живы, уехали — не уехали…

— Ок, говорим про сам поиск.

— Он на самом деле был очень показательным. От меня многие ждали, что я буду нахваливать, какие мы молодцы и так далее. Нет, не буду.

— Почему нет?

— Было много промахов в целом. Не зря после этих поисков создали штаб для разбора всех ошибок. С представителями всех ведомств и организаций: поисковики, МЧС, Следственный комитет, полиция. Наверное, самая главная ошибка была в том, что каждый пытался показать свою значимость.

— В крае первый раз были такие масштабные поиски.

— Да, мы все столкнулись с таким первый раз. И действовать начали разрозненно, например в отработке квадратов. Именно потому, что командовать, распределять задачи должен в первую очередь кто-то один. Хорошо знающий специфику местности и особенности работы в ней. Тогда бы не возникли недоразумения, которые были в первые две недели проведения поисковой операции.

— Расскажи, как работал отряд на месте поиска. Почему так поздно начали искать?

— Даниил, сын Ирины Усольцевой, рассказывал, что, когда они уезжали на Кутурчин, мама ему звонила. Она звала его с собой и сразу предупредила, что связи там не будет. Но у него были дела, и он отказался. Далее. Он прекрасно знал, что никто из родителей не зависит от работы, они сами себе начальники. И еще нужно учесть момент, что Сергей (глава семьи Усольцевых) мог спокойно, никого не предупредив, уехать в тайгу на неделю, на две, на месяц. Поэтому никто не забеспокоился, когда они не вышли на связь 28 сентября.

— Где находился ваш отряд в это время?

— Мы были на поисках в Зыково, когда поступила заявка из «112». В течение получаса решили, кто поедет, и выдвинулись в Кутурчин. Приехали туда затемно, на месте уже работали полицейские с БПЛА. Часть ведомств как раз сворачивала работу, потому что ночью по регламенту поиски запрещены, если нет прямой угрозы жизни. Это правильно, потому что ночью в лесу ты смотришь не по сторонам, а под ноги, чтобы не убиться и ничего себе не сломать.

— С чего вы начали на месте поиска?

— Отработали участки коптерами, в том числе с тепловизором. Специально для Усольцевых записали голосовое, запустили его вкруг и с дрона транслировали в лесу. Точно не помню слова, но смысл был такой: «Сергей, Ирина, если вы нас слышите, то возьмите палку и постучите по дереву». Нужно было, чтобы они подали хоть какой-то сигнал.

— Услышали бы в лесу?

— Да, там слышимость очень хорошая, если бы был сигнал, мы бы обязательно его услышали. Тепловизор засек светящиеся точки, мы их отметили на карте. С утра вышли на задачу. Всë проверили. Результат вы знаете.

— Планируются новые поиски на Кутурчине?

— Мне много людей звонят, спрашивают, когда мы возобновим поиски. Предлагают поучаствовать. Я говорю: «Как только будет информация, мы сообщим об этом». Сейчас там просто море снега. Думаю, в конце мая, когда всë растает окончательно, снова приступим.

— Там проснутся медведи.

— Да, этот фактор надо учитывать, нужен период, чтобы он хоть что-то себе наел. А то это такая себе история.

— Ты сама терялась когда-нибудь?

— Как-то блуждали с Оксаной Александровной на поисках в лесу. Это было в Тагаре Кежемского района, где искали пропавшего школьника. Ну там немного побродили, вышли на ручей и по нему дошли до деревни.

— К психологу часто обращаешься?

— Зачем? У меня есть друзья, есть команда — это лучшие психологи. Если мне нужна разгрузка эмоциональная, я могу пойти в лес. Одна либо с семьей.

— Что в семье говорят про твои внезапные выезды?

— Муж — он, наверное, первые года четыре не понимал, зачем мне это. Мы жили в маленькой однокомнатной квартире, мое рабочее место было на кухне. Там стоял ноут, на конвертерной батарее лежали ручки, тетрадки, ориентировки — всë, что могло пригодиться, было всегда под рукой. А если я начинала метаться по квартире, доставать из кладовки костюм, рюкзак, ориентировки, садилась где-нибудь в коридоре на полу с телефоном у уха, он просто смотрел и говорил: «Так, мать куда-то собралась». А потом я его все-таки притянула к поискам.

— Как?

— Это было, когда на Столбах ночью заблудились отец с сыном. Мой муж вырос в Лалетино, там его бабушка с дедушкой жили, для него Столбы — родное место. Мы и познакомились когда-то именно там, ходили козьими тропами, а не по дороге. В общем, позвала погулять его по ночным скалам. Людей в итоге нашли. Втянулся.

— Сыновья…

— Старший сын Женя (ему сейчас 22) с самого начала рвался со мной на поиски. Но не позволяли возрастные ограничения. Первый раз я взяла его под свою ответственность лет в пятнадцать, когда искали конюха-мальчишку в Балахтинском районе. Ну потом он начал уже по-взрослому выезжать. Его жена, моя невестка, присоединялась, когда была возможность. Младшему сыну четырнадцать, и он тоже с нами. Это, пожалуй, самое теплое, что есть в этой работе.